Цена неслучайного успеха

ЕВГЕНИЙ СУХОВ

ЦЕНА НЕСЛУЧАЙНОГО

УСПЕХА

Роман

Ч А С Т Ь I

ГАЗЕТНЫЙ ВАРИАНТ

Г Л А В А 1

РАЗГОВОР С КРЕСТНЫМ

В июльский день семьдесят четвертого года в дверь моей квартиры негромко постучали. Распахнув дверь, увидел у порога худощавого парня лет двадцати. Обратил внимание на его правую ладонь, на пальцах которой были выколоты “перстни”. Одно из них на безымянном пальце правой руки с большой короной, слегка заползающие на тыльную сторону кисти, свидетельствовало о том, что парень отбывал срок на “малолетке”, где пользовался немалым авторитетом. Во взрослой тюрьме обычно они составляют костяк блатных, входят в окружение смотрящего. Их называют “пацанами” – по распоряжению “смотрящего” они присматривают за “мужиками”, разрешают споры между заключенными, выполняют какие-то поручения.

Некоторое время парень взирал на меня с нескрываемым удивлением. Наверняка ожидал увидеть закоренелого бродягу лет тридцати с наколками по всему телу. А тут чиграш лет пятнадцати! В его карих умных глазах – сомнение, а потом, уяснив, что патрон не совершает промашек, лишь уточнил:

– Ты Женя?

– Да. А что?

– Я от Петра. Он хотел бы с тобой поговорить. – Заприметив на моем лице недоумение, тотчас добавил: – Он сейчас в домино на пару с Дядей Ермолаем режется. – Не желая более что-то уточнять, добавил: – Вместе пойдем, я внизу тебя подожду, – и тотчас сбежал по лестнице.

Завязав ботинки, я вышел следом.

Петро не появлялся в нашей квартире с тех самых пор, как мать рассталась с отцом. Хотя прежде он заявлялся к нам едва ли не ежедневно. Петро вообще был закоренелый домосед (исключение делал разве что для отца), но на то у него были весьма серьезные причины: будучи вором в законе, он находился под постоянным надзором милиции, всего его встречи тщательно фиксировались. Выезжал из Казани редко, лишь в крайнюю необходимость, – в этом случае за ним неизменно следовали оперативники, стараясь не упустить его из вида даже на минуту. О всех его передвижениях за пределами города было известно в мельчайших подробностях, а что тогда говорить о родном городе, где контролировался каждый его шаг. Особый интерес вызывали случаи, когда крестный шел на новые контакты. Появление в моей квартире Петра будет выглядеть удивительным для многих: для его ближайшего окружения, потому что по их мнению я не вышел рангом, чтобы общаться со столь именитым гостем; может насторожить милицию, весьма тонко разбирающуюся в табелях о рангах в уголовной среде (вреда, конечно же, мне не причинят, но на заметку возьмут). У кого действительно появление Петра в моей квартире может вызвать сдержанный восторг, так это у местной шпаны, для которых законный являлся безукоризненным авторитетом.

Мало кому было известно, что Петро и мой отец в молодости были лучшими друзьями, а вернувшись из Германии, он пожелал видеть его крестным отцом своего первенца. Уезжая в Питер, отец попросил присматривать Петро за мной. Особой опеки я не наблюдал (и была ли она вообще!), но порой в моей жизни происходили события, которое оберегали меня от многих неприятностей, что вполне могло походить на грамотную ненавязчивую заботу.

Выстраиваться казанские дворики стали в двадцатые годы, когда из деревень в город хлынула масса крестьян, чтобы работать на производстве – на фабриках, на заводах. Это были не просто казанские дворики, в первую очередь это было очарование старинных городских улиц, которые сумели пережить шестидесятые и не собирались сдавать свои позиции и в семидесятые годы.

Первому потоку прибывших повезло, – они заняли пустующие купеческие и буржуазные квартиры, хозяева которых успели разбрестись по всему миру. Вторая волна подошедших, заставила уплотниться, – там, где прежде обитала одна семья, теперь размещалось три, а то и поболее. Случалось, что прежние жильцы не желали покидать родительского крова, тогда в многокомнатной квартире им выделяли крохотный уголок, где они неспешно доживали свой век.

Для третьей волны, приехавших на рубеже двадцатых и тридцатых годов, площадей уже не хватало. Тогда под жилые помещения приспособили чердаки и подвалы. Новых жильцов ожидала бесконечно протекающая крыша и продавленный часто обваливающейся потолок. Если чердаки оказывались высокими, то их делили на две части, где нижняя доставалась жильцам, а вот верхняя всецело принадлежала многочисленным пернатым. Квартиросъемщикам приходилось засыпать и вставать под постоянное голубиное воркование. Птицы считали себя хозяевами чердаков и полагали (не без основания), что их права грубо попраны, а потому в знак протеста они порой устраивали по ночам “дружеские беседы”, напоминавшие самый настоящий птичий базар. В общем с птицами никогда не было скучно.

Бывало, что чердаки сносили, чаще всего из-за ветхости, а вместо них достраивали один, и то и два этажа. Из трехэтажного дома получалось пятиэтажное здание.

По мере расширения жилого фонда увеличилась потребность в сараях, где можно было бы хранить дрова и какие-то вещи, уже вышедшие из употребления, но которые жалко было выкинуть на свалку. Дворы застраивали двух и трехэтажными сараями, к которым пристраивали лестницы, а с внешней стороны сараев прикрепляли балки, на которые стелили половые доски, – получались вполне удобные дорожки с перилами, по которым можно было добраться до своего сарая.

Очень часто на крыше высоких сараев строили голубятни, откуда воркующие птицы вместе с голубятником могли обозревать окрестность на несколько кварталов вокруг, где было такое же сложное, не подчиненное никаким правилам архитектуры, нагромождение сараев.

Между дворами оставались лишь узкие переходы, которые называли проходными дворами или “проходнушками”, позволяющие сократить дорогу. Едва ли не в каждом дворе стоял стол со скамейками по обе стороны, часто сооруженный наспех и покрытой фанерой, но вполне пригодный для того, чтобы в выходное время рубиться на нем в домино.