Чёрный лес

Этот небольшой городок расположен в немецком регионе Schwarzwald, переводитсяна русский язык, как "Черный лес". Регион не однажды упоминали Братья Гримм в своих сказках, а без адаптированного перевода их сказания довольно страшные.

Лично я никаких ужасов там не усмотрел, наоборот, - чистота, порядок, уют. Реки невероятно чистые и в них плавает форель.

Но я хотел бы обратить ваше внимание на церковь. Она огромная и величественная и по размерам мало чем уступает Иссакиевскому собору в Питере. А ведь это заштатный немецкий городок.

История города такова: сначала была построена церковь, а вокруг нее стали селиться люди.

Мы прошли вовнутрь церкви и Карл, мой двоюродный брат, немец сказал:

- Обрати вимание на надпись под куполом. Ее написали сразу после войны.

Надпись гласила:

"Нас разделили, но мы едины".

Далее Карл продолжил:

- Смысл этих слов я понял позже. Говорить об этом, когда я был мал, нам не разрешали. Эта тема была под запретом.

- А вот в этом зале, - показал он на небольшое помещение. - Венчался мой отец и твой родной дядя с моей матерью.

О существовании в Германии своего двоюродного брата я узнал несколько лет назад.

Продолжение следует

О существовании своего двоюродного брата, проживающего в Германии, я узнал от родственников из Крыма (Джанкой, Севастополь). Связь с ними после смерти матери на долгие годы была прервана. Но неожиданно мои сыновья решили заняться нашей родословной и разыскать родственников.

Именно двоюродная сестра из Крыма сообщила мне, что дядя остался в живых, после того, как его угнали в Германию в 1942 году, и умер сравнительно недавно.

Уже после войны он женился, народил двух сыновей, прожил трудную, но довольно долгую жизнь, но в Белоруссию, откуда он был родом, так ни разу и не приехал.

В какой то степени, эта новость перевернула мое сознание.

Дело в том, что у матери было три родных брата, а так же младшие - сводные брат и сестра.

Старшего брата угнали в Германию, средний брат был застрелен немцами в первые дни войны. Он учился в ФЗО, на нем была ученическая форма, и немцы приняли его за солдата. Мой дед Александр узнал о его убийстве, через односельчан, они рассказали, где он лежит, но дед так его и не нашел (очевидно, его просто бросили куда то в яму и засыпали) и очень переживал его смерть.

Самый младший брат партизанил, потом после освобождения Белоруссии ушел на фронт.

Очевидно у женщин есть какое то чутье, интуиция, предвидение, называйте его как хотите, которым не обладают мужчины, именно поэтому нам бывает трудновато их понять, но мать была абсолютно уверена, что ее старший брат, которого она любила больше других и который всегда ее защищал - живой.

Лично у меня ее утверждения всегда вызывали большой скепсис, - если бы он был живой, так обязательно себя бы как то проявил, но ничего этого не случилось.

И вот сейчас по прошествии многих лет я понимаю, насколько же я был неправ.

В качестве доказательства своей правоты она приводила мне два случая, когда, якобы, от ее сташего брата пришло два сообщения, одно было письменным, а другое устное.

Это было в начале 50-х, теперь уже прошлого века. В то время она работала на минском заводе "Радиоприбор" и жила в женском общежитие.

. . [Продолжение в комментарии внизу]

Дядю розыскали через Международный "Красный крест". Один из племянников, проживающих в Белоруссии сделал запрос в Германию и совершенно неожиданно, и очень быстро пришел ответ. В письме было сказано: такой человек существует, и ниже был написан адрес, по которому он проживал.

Мой крымский дядя тотчас списался со своим старшим братом и получил от него теплый ответ. Покидать Германию и приезжать в гости он не захотел, но сделал младшему брату вызов.

И дядя С. решил поехать. Один. Причем, даже не известив своего старшего брата, с которым не виделся пятьдесят лет, о своем возможном появлении.

Надо отдать должное крымскому дяде. В свое время он был боевой парень. Партизанил лет с 15. Причем врага не жалел. А когда после освобождения Белоруссии его забрали в действующую армию, тоже сполна проявил свой характер.

Вернулся домой героем, - с медалями и орденами.

Однажды мы побывали у него в Крыму, мне тогда было немного лет, но многое из тех разговоров я помню. Например, он рассказывал о том, что когда ему приказывали довести пленных немцев до лагеря военнопленных или куда то в штаб, а в конце войны они буквально сдавались пачками, то ни одного из них он не довел до назначения. Просто заводил в лес и расстреливал! А когда спрашивали, довел ли, то отвечал, что довел. Вот только куда....

Осуждать не имею права.

Через прошедшие десятилетия трудно судить о поступках восемнадцатилетнего пацана. Но я прекрасно понимаю его душевное состояние. Немцами были убиты его отец, один из старших братьев, другого старшего брата угнали в Германию, дом его сожгли, деревню его тоже сожгли вместе с жителями. И еще было сотни смертей, которым он по воле войны стал свидетелем.

Продолжение следует.

Два моих родных дяди, - один партизанил и позже воевал в регулярных частях Красной Армии (дядя С.), а другой был угнан немцами в Германию (дядя И.), - увиделись ровно через пятьдесят лет после их последней встречи в 1942 году.

Встреча произошла в Германии в доме дяди И., где он проживал со своей семьей. Состоялась ровно 24 декабря, в день перед Рождеством, святым днем для католиков. Главным праздником года. Оба они были католики, так что встреча, думаю, была предначерчена.

Меня до сих пор удивляет, как дядя С. добрался до Германии из Крыма, причем до самого дальнего ее уголка, не зная немецкого языка, ни разу не побывав за границей (не беру конец войны, когда фашистов гнали через всю Европу), да и самих немцев видел прежде только через мушку прицела своего автомата. Но он дошел. Постучался в дверь, и ему открыли. Братья узнали друг друга мгновенно. Обнялись, расплакались, все как полагается.

Признаюсь, мне очень хотелось бы стать свидетелем этой встречи, услышать, что они говорят, и как общаются между собой. Вспоминают ли мою мать, свою младшую сестру, которой к тому времени уже не было в живых. Поминают ли своего отца и брата, убитого немцами. Вспоминают ли свою деревню Молоди в Логойском районе, сожженную украинскими националистами, карателями из батальона "Нахтигаль". И вообще интересно знать, о чем они разговарили целый месяц. Видеть выражения их лиц. Слышать их интонации.

Дядя И., прожил пятьдесят лет в Германии, и руский язык основательно позабыл, но друг друга они понимали. Иногда приходила соседка, из бывших советских, уехавшая в Германию еще в 70-х, и помогала им в общении.

Столь удивительной встречей заинтересовалась местная пресса и сделала об этом событии репортаж.

Вот только в нем не было сказано ни слова о том, что дядя С. все это время крепко пил.

Продолжение следует.

У старшего моего дяди И., угнанного немцами в Германию на работы, судьба сложилось очень необычно. Здесь есть место трагедиии, приключениям и даже любви...

Парень он был крепкий, деревенский, землю понимал и любил, и его отправили в сельский район. Можно сказать, что ему повезло. У других судьба сложилась куда более печально.

В Германии у него было два хозяина, по нашему их можно назвать "кулаками", владевшими огромными участками земли, на которых выращивались злаковые культуры.

Первый хозяин относился к нему, как к рабу, и работал он как раб, и работу выполнял рабскую, а второй относился к нему по- человечески. У него была дочь и между ней и дядей в последствии сложились романтические отношения. Немецкий дядя выучил быстро и даже разговаривал на местном диалекте.

Но через какое то время он решил бежать. Швейцария находилась недалеко, и он убежал туда.

Некоторое время дядя работал в этой стране, освоил даже швейцарский диалект. Мог бы остаться там до конца дней, но решил пробираться во Францию, где хотел вступить в ряды Сопротивления.

Ему это удалось, воевал в отрядах Сопротивления, добивая остатки немецких войск.

Некоторое время после войны дядя жил во Франции, выучил французский язык, но никогда не забывал дочку хозяина, которую полюбил, и решил вернуться в Германию.

Но когда он вернулся к своему бывшему хозяину, то его задержали американские власти и вместе с другими советскими гражданами, в соответствии с Ялтинскими соглашениями, решили передать советским представителям.

Загрузив в машину, повезли в сторону советской зоны Германии. О том, что будет дальше с ним, дядя уже представлял. Это уже не было секретом, об этом знали, говорили в открытую, предупреждали и его.

И ночью во время переезда он бежал, - вместе с таким же парнем, как и он сам. Охранял их американец. Стрелял. Но как говорил дядя, стрелял он больше для вида.

И дядя пробирается через всю Германию к своему бывшему хозяину, к его дочке, которую любил.

Дошел до хозяина, расказал что с ним приключилось. Стали думать сообща, что им делать дальше.

Продолжение в комментарии

Года три назад я возвращался из Москвы в Казань. В купе со мной ехало двое молодых мужчин. Как это бывает в дороге, скоро мы разговорились. Один из них неожиданно спросил меня: - А Вы случайно не татарин?

К подобному вопросу я привык. Мне его задавали не однажды. Впервые я столкнулся с этим вопросом, когда уехал далеко от дома.

На производственной геологической практике (в Магадане, на Чукотке, на Сахалине), узнавая, что я из Казани, неизменно интересовались моей национальностью.

Порой мне не верили, утверждая: "Если ты из Татарстана, значит, татарин". Доводы о том, что кроме татар в республике живут и руские, а их возможно и больше, а так же проживают и другие национальности, как то не достигали нужного результата.

Так что вопрос попутчиков я встретил весьма равнодушно, объяснив обстоятельно: - По линии деда из запорожских казаков, хотя есть линия и донских казаков. Моя бабушка Лидия Алексеева из Казани, коренная казанская, где прожило множество поколений Алексеевых. А вот мама - из Белоруссии.

Неожиданно они заинтересовались:

- Из Белоруссии? А откуда именно?

- Из Логойского района.

- Из Логойска.... - в их словах послышалось уважение. - Только сейчас это не район, а уже город. - Я был там дважды в детстве. Но помню этот район очень хорошо. Река там такая есть, Гайна! В ней было очень много рыбы. Очень большие были окуни. А еще вокруг было много озер, где водились караси. Их ловили руками. - Все так и есть... Рыбы и сейчас в реке много.

- Там еще плотина была, помню, что с нее прыгали мальчишки постарше. Плотина была высокая. Не боялись ведь...

- Плотина и сейчас там стоит. - И неожиданно добавил: - Только вот таких лесов, что были, когда то раньше, уже не встретишь. Уже не спрячешься.

Он смотрел на меня в упор и знал, что я его понимаю.

Белорусия многострадальная республика, погиб каждый четвертый, но Логойск в сравнении с другими районами пострадал больше всех. Именно в этом раоне находилась деревня Хатынь, которую каратели сожгли до тла вместе с жителями. *продолжение в комментарии*

Однажды я спросил у матери:

- А много во время войны было предателей!

- Полно! Ты даже не представляешь, сколько предателей было бы сейчас, если бы случился какой-нибудь переворот!

Разговор происходил не в девяностые, когда был разброд и шатание (впрочем, с того времени мало, что изменилось), а в семидесятые, когда Советская власть была крепка, как никогда. Разумеется, о предстоящем перевороте никто даже не мог и предположить.

- И что же заставляло их быть предателями?

- Причин было множество. Хотелось командовать, распоряжаться человеческими жизнями, сведение счетов. Готовы были служить немцам даже потому, что одежду давали лучше. Из за каких то шкурных интересов. Были и таких, которые и власть не любили.

- А полицаи убивали?

- Только полицаи и убивали! Они сжигали людей, они расстреливали, они пытали, они насиловали, измывались. Немцы такой работой не пачкались. Они только командовали. Немец будет стоять в сторонке, курить и наблюдать за тем, как людей загоняют в амбар, как обкладывают его сеном и поджигают. Поэтому полицаев ненавидили куда больше, чем немцев.

- А как они одевались?

- По разному... У некоторых просто была гражданская одежда, а на рукаве белая повязка.

- А как происходили облавы?

- Когда видели, что к селу едут машины, кричали: "Немцы! Немцы!" И вся деревня убегала в лес. А полицаи и немцы стреляли по убегающим. - Показав на пятке шрам, сказала: - Это след от пули. Мою подружку, с которой я убегала, убили в спину, а мне вот повезло. А нам тогда было по двеннадцать лет. Потом в лес убежишь и зуб на зуб не попадает. Но к смерти относишься просто. Думаешь, вот завтра его убьют, а потом меня. А однажды я не успела убежать и спряталась в бочке и закрылась крышкой. А к бочке потом подошли немцы и стали на ней качаться. А я все думаю, вот сейчас крышка упадет, и они меня увидят. Но они ушли.

Продолжение следует

Как то случайно прочитал высказывание одного либерала, который "со знанием дела" вещал, что немецев в Советском Союзе встречали с хлебом и солью. На Западной Украине было дело, - встречали. Потому что они даже не украинцы и тем более не русские. Там такая смесь из народностей и народов, которые проходили через эту землю, ассимилировались, теряли идентичность, приобретали какую то другую общность, пускали корни в чужую землю, что просто переродились в другой народ, где много польского, венгерского и даже литовского.

Возможно именно отсюда в Западной Европе некоторая брезливость к выходцам из Западной Украины, которая теперь распостраняется на всю остальную часть страны.

Но речь сейчас не об этом...

Хочу отметить, что действительно перед Великой Отечественной войной людям жилось плохо, особенно на селе и, конечно же, всем хотелось перемен, но уж не таких, чтобы в нашу страну пришел враг, как бы для того, чтобы "устроить нашу жизнь к лучшему".

Расскажу один эпизод, произошедшей в Белоруссии, причем в Логойском районе, в самом партизанском крае республики.

Когда в деревню на мотоциклах приехали немцы, то группа "активистов" встречала их с хлебом и солью.

- Паночки приехали, паночки, - говорили они (честно говоря, я думаю, что это были даже не белорусы, а поляки. Характерное обращение. А их тогда в Белоруссии было много).

Немцы построили "активистов" в ряд, сняли штаны и со смехом оросили струями мочи их лица. А потом, так же смеясь, укатили наводить "новый порядок" дальше.

В людях, которые их встречали, немцы видели только варваров, не достойных уважения.

Так вот..... Потом над этими "активистами" зло смеялся весь район:

- С хлебом-солью хозяев встречали? А вот получили "соленую росу" в лицо!

И еще....

Не однажды я спрашивал у матери, а помогали ли она партизанам? Хотелось услышать какую-то захватывающую историю, но она банально отвечала.

- Нет... Разве что, когда в лесу собирали ягоды, подходили партизаны и просили передать кому то что то на словах. Иногда записки передавали. Но это ведь не считается.... - И много раз так было?

.

.

[продолжение в комментарии]

Деревня Молоди, в которой проживала моя мама находится всего лишь в нескольких километрах от Хатыни, сожженной вместе с жителями в марте 1943 года.

Хочу заметить, что до этого каратели так же сжигали белорусские деревни, но чаще всего дома оставались пустыми, потому что жители успевали убежать в лес. В Хатынь каратели приехали ночью и спрятаться никто не успел... Тоже самое произошло и с деревней Молоди. Каратели, в своем большинстве состоящие из украинских националистов, приехали под утро, оцепили деревню и принялись загонять в амбар всех тех, кто не успел убежать в лес. Набралось несколько десятков жителей, среди которых была и моя двеннадцатилетняя мама. О том, что с ними произойдет дальше, жители прекрасно понимали.

Над деревней повис крик, плач, ор, раздавались выстрелы. И тут моя мама среди полицаев увидела знакомого парня из соседней деревни и стала его просить:

- Дяденька, отпустите меня, у меня ни татки, ни мамки нет. Вы же меня знаете, меня Зося зовут.... Отпустите... Вы же брата моего старшего знаете, отпустите.

- Где сейчас твой брат?

- Нет его... Его немцы в Германию угнали.

- Хорошо. Только ничего не говори.

Полицай взял за руку мою мать, отвел на окраину деревни, вывел из оцепления и сказал:

- Беги быстрее, пока никто не увидел!

Лес от деревни находился буквально в нескольких метрах, и она в нем скрылась.

Спастись удалось немногим. Деревня Молоди вместе с жителями была сожжена

Эта истрия имеет продолжение...

В 1944 году, сразу после освобождения Белоруссии нашими войсками военная контрразведка "Смерш" стала выискивать среди местного населения предателей. Набиралось их немало. Их вешали прямо в районном центре, и их трупы еще долго смердили.

Поймали и того полицая, который отпустил мою мать. На допросах он отвечал, что не сжигал и не убивал, а только стоял в оцеплении и даже спасал. И тут он сослался на мою маму.

- Вы можете спрость у девочки Зоси из Молоди. Я ее вывел на свой страх и риск из оцепления.

.

[Продолжение в комментарии]

Для того чтобы написать интересный и достоверный роман нужно общаться с участниками событий, вникать в детали. Именно так я поступал, когда писал о банде Кормакова, - общался с сотрудниками казанского отдела по борьбе с бандитизмом. Через короткое время они поумирали один за другим, как будто бы ждали моего появления, чтобы исповедаться.

Беседовал я и с бывшим начальником уголовного розыска Казани в двадцатых годах, на момент нашей встречи ему исполнилось 101 год. В его биографии имеется немало любопытных фактов: его не взяли по здоровью в Красную Армию, а еще 15 лет он отсидел в лагерях.

Поведал он мне немало интересного, чего не встретишь даже в докуметалистике.

Даже кухня у него была интересной, - предпочитал перемячи с уксусом. Наливал в глубокую миску уксуса, обильно макал в нем перемяч, а потом откусывал маленькие кусочки.

То что рассказывала мне мама о войне и оккупации немцами Белоруссии также весьма интересно и не подлежит ни малейшему сомнению. Жалею, что порой не проявлял должного терпения и не всегда расспрашивал о деталях.

Однажды спросил, а когда появились наши.

- Мы их увидели, когда они шли через лес. Вроде бы там их и не должно быть, болота, а они вдруг появились.

Однажды я спросил:

- А были немцы, которые оставались у нас.

- Были. Только я знаю три таких семьи, в действительности их куда больше. Они отсидели здесь у нас пять лет, строили здания, а потом не захотели возвращаться в Германию и остались в Логойске.

- А как к ним относились? Они же все таки немцы?

- Обычно относились. К ним привыкли, а потом ведь они уже отсидели свое... Женились здесь, нарожали детей. Их никак не притесняли. Жили, как и все.

Русский человек милосердный, может понять даже врага, чего он не может простить, так это предательство.

Вот все думал, - писать об этом или не писать....

И не удержался, пишу! Видно во мне живет не только писатель, но еще и исследователь.

Не следует ходить по проторенным путям, а нужно создавать нечто новое, что до тебя не писал никто.

Именно таким образом вышли две мои книги о Казанском ханстве (на русском языке этот период умалчивали), роман "Я - вор в законе", который дал начало целой серии.

Честно говоря, я уже очень давно не пишу про воров, а мое имя по прежнему связывают именно с этими книгами. Хотя у меня много и детективов, и исторических книг.... И уверен, что все они хороши!

А дело вот в чем, в прифронтовой немецкой зоне для немецких солдат и офицеров работали публичные дома. Одно время в прессе писалось, что в них "работали" исключительно немки и девушки из Прибалтики. Но это не так, были и местные. Но я хотел бы обратить внимание на такую интересную черту. Этим девушкам не нужно было иметь при себе документы, на бедро им ставили печать. И если им нужно было выйти из прифронтовой зоны, войти в нее или просто пройти через КПП, то девушки приподнимали на ноге платье и показывали эту злосчастную печать. Немцы, дежурившие на КПП, лишь весело сиеялись и пропускали девушку дальше.

Помню, выслушав рассказ мамы, я задал ей такой вопрос:

- А это действительно была печать? Может им делали наколки на бедре?

Она отвечала:

- Нет, именно несмывающаяся печать. Я уже работала на Минском заводе Радиоприбор и у нас в цеху было три таких девушки. А ведь прошло уже несколько лет после войны.

- А как вы к ним относились? Все таки как то они с немцами...

- Обыкновенно относились. Никто их не упрекал и не показывал на них пальцем. Они ведь и без того настрадались и натерпелись. А что такое война, мы прекрасно знали.

Хотелось бы вот что сказать. Во Франции, которая практически приняла сторону Германии, женщин, имевших с немцами отношения, брили наголо, водили обнаженными по улицам, случалось, что и убивали. А в России, в стране, натерпевшейся от агрессора, где насилие и убийства были нормой, таких женщин не осуждали.

Это еще одна из черт нашего народа.

Вскоре стало ясно, что наши войска пришли в Германию "всерьез и надолго". В советской зоне разворачивалось огромное строительство: требовались инженеры, рабочие и просто умелые руки. Стали приглашать в Германию на работу, разумеется, обещали высокую зарплату.

Желающих уехать в Германию было много, но не все могли пройти через сито тщательной проверки, отбирали довольно серьезно. Биография у желающего должна быть безупречной!

Моя мама также решила вместе с подругами поработать в Германии. Но проверку прошли не все ее подруги: у кого то родственники оказались полицаями, у других - родственники были уличены в предательстве, встречались и такие, кто служили немцам... Причин для отсева было множество.

У моей мамы биография была достойная. Не без гордости могу сказать, что все родственики партизанили и воевали. Так что проблем у нее не возникло.

Оставалась только пройти собеседование и на вопрос "почему она едет за границу", откровенно сказала, что хотела бы узнать о судьбе старшего брата, угнаного немцами в Германию.

Один из проверяющих лишь едва улыбнулся, - остается лишь гадать, что скрывала эта "улыбка Моны Лизы". Но откровенность не стала запретом на отьезд.

Маму направили в Вюнсдор, это район города Цоссен. А в Вюнсдорфе дислоцировалась ставка Главкома Группы советских войск в Германии(ГСВГ), штаб ГСВГ. Для граждан ГДР территория Вюнсдорфа была закрыта (что интересно, в Вюнсдорфе находилось ранее Верховное командование сухопутных войск Вермахта).

Именно там она встретила моего отца, именно там мне суждено было родиться. Однако регистрировать в Вюнсдорфе новорожденых не разрешали, поэтому меня зарегистрировали в Потсдаме, находящимся неподалеку.

И даже сейчас, показывая паспорт в каких то официальных и присутственных местах, нередко задают вопрос:

- А у вас немецкое гражанство?

- Нет, российское.

Где то в начале 2000-х совершенно случайно узнал, что родившимся в Германии, разрешалось посетить место своего рождения.

А вообще, хотелось бы посетить место, где когда то служил мой отец, где он встретил мою мать, и где они когда то были по настоящему счастливы.

Продолжение следует

В Европе в конце 50-х и в начале 60-х годов прошлого века обстановка была очень напряженная. Об этом совсем не говорят, но военнослужащие в Германии жили в ожидании какой-то серьезной заварухи с Западом. Поэтому даже детей, родившихся в Германии, не всегда регистрировали, опасаясь, что в случае возможного конфликта, такие семьи военнослужащих пострадают в первую очередь.

Так что регистрация ребенка за рубежом был поступок.

Меня отец всю жизнь называл: - Это мой германский.

По долгу службы ему не однажды приходилось бывать в Берлине, нередко он брал с собой и маму.

Однажды, прогуливаясь, они случайно зашли на Западную зону, ведь Берлинской стены тогда еще не было.

Позже мне мама рассказывала:

- Я смотрю по сторонам и вижу, что люди как то по другому одеты. И у военных другая форма.

Отец, который тоже был в военной форме, быстро сориентировался и выкрикнул, потянув маму за руку:

- Бежим отсюда!

Переулками перебежали в Восточный Берлин, и никогда, и никому не рассказывали о том, что случайно оказались в Западном Берлине.

А разведка ФРГ работала очень исправно и тому есть фактические подтверждения. Как никак возглавлял ее Рейхард Гелен, бывший высокопоставленый сотрудник Абвера.

Отец поведал мне случай, когда из Восточного Берлина, причем из той части, где он служил, был похищен спецслужбами ФРГ штабной писарь. Наше командование долго добивалось, чтобы его вернули обратно. Наконец его передали нашим властям, но сильно потрепанного.

Как выяснилось солдата-писаря спецслужбы ФРГ усиленно допрашивали. Некоторое время он лежал в госпитале - восстанавливался. Попутно выясняли все обстоятельства дела, рассказал ли он что нибудь. А когда убедились, что он повел себя геройски, вернули его в часть. Вот только уже не писарем, - он получил офицерское звание, младший лейтенант.

Так что стена в Восточном Берлине была необходимостью.

Вюнсдорф. Германия.

- Когда мне сообщили, что у меня сын родился, так я в танк запрыгнул и к роддому погнал, - рассказывал мне через много лет отец. - Подъезжаю к роддому, а из него все повыскакивали на улицу, смотрят, кто тут на танке прикатил. Женщины в окна смотрят. А мамы твоей нет. Я кричу им, Соню позовите! Сухову! Вот она подошла к окну и рукой мне машет, а потом вижу показывает, дескать, уезжай отсюда, нельзя! Ругаться будут. А я на башню танка залез и кричу ей:

- Сына покажи!

Она мне руками машет и показывает, что его сейчас с ней нет, забрали.

А я ей снова кричу:

- Принеси его, покажи мне! Пока не покажешь, не уеду.

Она только головой качает. Смотрю - ушла. Через какое то время возвращается с тобой на руках, подставляет тебя к стеклу, и вижу, говорит: "Смотри". А ты там чего-то орешь, очень недоволен.

Я посмотрел на тебя, снова в танк залез и обратно укатил.

- А взыскания были какие нибудь? Все таки там был штаб ГСВГ.

- Все обошлось... Может вошли в положение, а может не поняли, что там происходит, а может потому что у командования на хорошем счету был. Не знаю! Наоборот, потом даже как то подшучивали.... А знаешь, вот буквально недавно своих встретил, с кем там служил. И они как раз про этот случай вспомнили. Тоже посмеялись.... Сказали, что ни до тебя, ни после, к роддому на танке не подъезжали.

Продолжение следует

Отец прослужил в Германии семь долгих лет. Самое время, чтобы возвращаться.

Как то однажды он мне сказал: "Служба в Германии была, конечно, интересной. У нас была образцовая рота, все правительство успел посмотреть, включая Хрущева. А потом я там встретил твою маму. Но я чертовски соскучился по родине! И хотел вернуться".

Это было время Хрущева, когда сокращали вооруженные силы. Так что многим военнослужащим предоставлялось право выбора.

Отец решил вернуться.

Мне было восемь месяцев, когда мы приехали в Казань. Разместились на улице Малой Красной, где проживали родители отца.

Практически сразу по приезду из Германии отец отправился в танковое военное училище, где планировал продолжить службу. Получил одобрение, осталось единственное, - встреча с начальником училища.

Когда начальник училища вошел в приемую, двое офицеров, поступавшие вместе с ним, тот час поднялись. Отец остался сидеть, потому что был одет в гражданскую одежду. Генерал внимательно посмотрел на отца, перевел взгляд на двух офицеров, стоявших навытяжку и отдал распоряжение секретарю:

- Вот этих двоих возьму, а вот этого, - глянул он на отца. - Нет!

Эту историю я никогда не слышал от отца (мне рассказывала ее мама), возможно, что воспоминание было неприятным. Но он поступил так, как посчитал нужным. Переубедить в обратном его было невозможно, это уже судьба. Я знал его ответ, который он не однажды говорил маме:

- Я был в гражданке! И не обязан был вставать.

В какой то степени стабильность, а вместе с ней и некоторое благосостояние, к которому они привыкли к Германии, значительно пошатнулось. Отцу следовало искать место работы, в последствии он устроился инженером на "Радиоприбор."

Однажды через много лет я попросил рассказать его об этом случае. Улыбнувшись, он перессказал то, что я уже знал, и с внутренней правотой, которую невозможно было поколебать, добавил:

- Я был в гражданке.

Практически сразу по приезду в Казань моя бабушку Лидия Васильевна Сухова (Алексеева) тайком от мамы крестила меня в церкви на Арском кладбище. Я стал православным. Возможно, что у бабушки был свой мотив, почему она сделала это в тайне.

.

Сколько себя помню, у деда на стареньком телевизоре в деревянной простенькой рамке стояла фотография, на которой был запечатлен молодой мужчина в казачьем обмундирование с шашкой на боку, на груди два Георгия. Лицо привлекательное, глаза озороватые, под прямым тонким носом аккуратно постриженные усики.

Это мой прадед.

Смотреть на него интересно было всегда. Каждый раз, когда я подходил к портрету, то как будто бы видел новые черты в его облике, непримеченные ранее. Деду это было приятно. Он подходил ко мне и говорил:

- МалышОк, мы из запорожских казаков.

- Дед, ты мне об этом говорил сто раз.

- А ты послушай, малышОк, и в сто первый, ничего с тобой не случится.

Признаюсь, я даже и не помню, чтобы дед называл меня по имени. Только вот так- "малышок". Исключение не делал даже тогда, когда мне было уже за тридцать и у меня народились дети.

Впрочем, обижаться было грешно.

- Наши предки все казаками! И всегда ими были, и двести и триста лет назад! А знаешь... Ведь у моего отца должно было быть четыре Георгия....

- И куда же они делись?

- Отец их на отпуск обменял во время войны. Нас ведь три брата было и старшая сестра. И все мы родились до Империалистической (странное дело, Первую мировую войну он так и называл). У отца уже было два Георгия, а тут и третий должны были вручить. Отличился за что то. А он говорит, дайти мне лучше отпуск вместо Георгия, у меня молодая жена с четырьмя детьми, проведать нужно, как она там. Вот ему и дали. А потом еще должны были дать. Сказали, молодец Сухов, отличился, Георгия получишь. А он опять за свое: "Дайти мне отпуск, жену повидать нужно". Дали.... Хотя в то время в отпуск не часто отпускали.

Дед любил поговорить. Вспоминал то, что для меня казалось доисторическим временем.

- А ты знаешь, какой мой дед был могучий?

- Откуда же мне знать? - смотрел я на крепко одряхлевшего старика.

- Он на двух стульях сидел! Настоящий казак был! Сто один год прожил... Я его помню, он все на печке лежал.... И вот когда однажды с печи слезал, то ногу подвернул. Знахарку хотели позвать, чтобы она вправила, а он говорит: "Не нужно, умру я утром".

Когда слышу старинные казацкие песни, то у меня замирает душа. Ненадолго, потом она попадает в такт звучанию, и как то успокаивается. Думаю, что это состояние называется "голос крови".

Однажды я спросил у деда:

- А твой отец, мой прадед, воевал в гражданскую?

- Конечно воевал, он же казак был. - И потом в сердцах, смысл которого я так и не разгадал, добавил: - Тот еще был рубака! С кем он только не воевал...

Разговорить деда я так и не сумел. Видно было нечто такое, о чем ему говорить не хотелось. Ведь родом он был из Гуляй Поля. Кто знает, может он воевал вместе с Махно, а может против него за красных. А может за белых. Не знаю! Предоставься мне сейчас такая возможность, то я непремено разговорил бы деда.

Но судьба моего прадеда сложилась таким образом, что оставаться в родной станице он уже не мог, и вместе с женой и четырьмя детьми уехал сначала в Азербайжан, а оттуда в Казань.

Дед мне рассказывал, что поселились они на Козьей Гривке, находившейся тогда на границе Казани. Места неспокойные, хулиганские. Часто там останавливались табором цыгане, с которыми малолетний дед был дружен.

И цыгане, расположенные к нему говорили:

- Колька, ты покажи, где ты живешь, воровать там мы не будем.

Действительно, не воровали.

Вспоминаю, когда я пришел к нему с годовалым сыном, то старый дед, уже слепой, попросил подержать в руках правнука. Расчувствовался, ощутив его тепло, пустил горькую слезу, а потом произнес:

- Казак подрастает.

Окончание следует.

Когда я писал 9 часть "Черного леса", в которой я рассказывал о том, как полицай вывел мою двенадцатилетнюю мать из оцепления и отпустил в лес, то я никак не думал, что буду писать именно такое окончание. Но оно сложилось именно так... Несколько дней назад мой старший сын нашел в интернете протоколы ее допроса офицером "Смерш", где он спрашивал: "Действительно ли полицай спас тебя, как он утверждает". Моя мать подтвердила его слова.

Ей тогда было пятнадцать лет, столько, сколько сейчас моей дочери, и тоже Софьи. Фамилия предателя была Каптур, и он отсидел сполна. Тогда в Молоди было убито 36 человек, деревня была сожжена, скот угнан. Среди расстрелянных было немало детей, там же должна была лежать и моя мать...

Сейчас эти протоколы находятся в открытым доступе. Мой старший сын просто набрал район "Логойск", деревня "Молоди" и тотчас всплыл документ.

Моя мама Софья проходила свидетельницей по массовому убийству карателями мирных жителей.

Честно говоря, прочитав этот документ, я целый день ходил сам не свой. Успокоился только к вечеру.

Та девочка на допросе, которой было пятнадцать лет, впоследствии станет моей матерью, и я буду всякий раз просыпаться ночью от ее крика, когда она будет вспоминать произошедший ужас.